Журнал Ракурс
От языковеда к генералу

Генерал-майор со знанием кхмерского (а также малайского, французского, английского) языка… Возможно, этого описания было бы достаточно для того, чтобы заинтриговать прочесть интер­вью, однако позволю себе более красноречивые эпитеты в адрес начальника Управления по свя­зям с общественностью ФТС России Смелякова Александра Валентиновича: академический эрудит с бешеной энергетикой.

— Александр Валентинович, Кем Вы хотели быть в детстве?

— Я могу сказать только одно — с детства я мечтал изучать иностранные языки, а именно немецкий. Видимо, это было связано с тем, что мой отец в 1950–1953 годах служил в войсках в Германии. Он всегда очень тепло от­зывался о Германии и всегда разделял нацистов и немцев несмотря на то, что мой дед прошел всю войну.

Когда у нас в районе открылась специальная школа с углубленным изучением иностранного языка, я про­шел собеседование и поступил. Правда, профильным был английский язык.

— Что-то мне подсказывает, что Вы были отлич­ником.

— Нет, отличником я не был. Более того, некоторые предметы в старших классах я не учил вообще, потому что не считал необходимым тратить на них время.

— И что это за предметы?

— К величайшему сожалению, это физика и химия. У меня были большие проблемы с преподавателями этих предметов. Это был такой наглый хитрый рас­чет во времена моей молодости: двоек не ставили, по­этому можно было не учиться, а в конце четверти тебе выставляли тройку. Но зато я очень много внимания уделял истории, иностранному языку, русскому языку, географии — тому, что называется сейчас гуманитар­ными науками. Позднее в дополнение к иностранному языку мне очень понравилась история и литература. Удивительно, но мне нравилось писать лаконичные сочинения. Помню, преподаватель по литературе от­метила, что у меня журналистский стиль. Я писал как можно короче, и получалось неплохо, всегда были хо­рошие отметки.

— Очевидно, с выбором института проблем не было… Институт стран Азии и Африки?

— Дилемма была. В то же время меня привлекала дис­циплина и военная служба. Я серьезно рассматривал вопрос о поступлении в Военный институт иностран­ных языков и профессии военного переводчика. Но когда узнал, что в случае каких-то нарушений в суб­боту там не отпускают, понял, что это для меня чересчур. Поэтому решил изучать историю. Конечно, самым оптимальным вари­антом был Институт стран Азии и Африки. Помню, как меня впечатлила кни­га о Таиланде. Я узнал такие интересные факты: жена короля, правившего Таиландом в начале XX века, была русской. Или, например, что Таиланд — единственная страна в Ин­докитае, которая не была колонией. Я всерьез решил заниматься изучением этого региона.

— Почему Вы выбрали кхмерский язык, если хотели изучать Таиланд? Кстати, сейчас в России я не на­шла ни одного вуза, где преподают кхмерский язык.

— Жаль. Получилось случайно. В год моего поступле­ния не было набора в группу с изучением тайского языка. Я из рабочей семьи: папа — сапожник, мама — скорняк. Поэтому язык я выбирать не мог, как некото­рые мои будущие однокурсники, так называемая зо­лотая молодежь, которая изучала более применимые языки на тот момент — арабский, китайский, япон­ский.

— То есть кхмерский язык выбрал Вас, а не Вы его?

— Существовала разнарядка ЦК КПСС раз в пять лет набирать группу с кхмерским языком. Я поступал в 1974 году, когда в Камбодже шла война, дипломатиче­ские отношения со страной отсутствовали. На одном из первых занятий нам сказали: «Ребята, готовьтесь к тому, что вы не будете востребованы. Конечно, это не внушало особого оптимизма, когда ты учишь то, что тебе не пригодится. Все понимали, что эти «кхмерзав­цы», как нас называли, будущие безработные. Но пер­вый курс наша группа окончила лучшей.

— Вы окончили университет в 1979 году, получили диплом историка-востоковеда, референта-перевод­чика кхмерского языка. Что потом?

— Кхмерский язык был вообще не востребован. Я дал подписку, что не претендую на трудоустройство от ин­ститута, так как устраивать было некуда. Пришлось ис­кать работу. Помню, пришел на собеседование в управ­ление кадров Госкомитета по внешнеэкономическим связям, они готовы были меня взять на работу с фран­цузским языком в Лаос, был вариант поехать с геоло­горазведочной миссией в Гвинею — но по контракту, а мне хотелось постоянства и с кхмерским языком. На что мне ответили: «Ты что! Там война». Но прошло четыре месяца, и они мне звонили, умоляли прийти к ним, потому что вьетнамская народная армия ос­вобождала Камбоджу — и сразу возникла необходи­мость в специалистах с кхмерским языком.

— Ваш звездный час!

— Да, вот он звездный час — ты востребован!

— И сразу в Камбоджу?

— Нет. Это был долгий путь. Однажды меня вызвали и сказали: «Есть мнение, что ты будешь хорошим журна­листом-международником, поэтому завтра в 10.00 будь добр явиться в главное управление кадров ТАСС и на­чать оформление». Так я стал корреспондентом ТАСС со словами: «Запомни, здесь нет обращения на Вы, здесь нет возраста, должности, здесь смотрят на тебя в за­висимости от того, как ты работаешь, и нам все равно, какие у тебя дипломы! Вот тебе методичка — и давай на стажировку по всем редакциям». Это был безумно интересный опыт. Так я одним из первых узнал, что Ин­дира Ганди умерла. Я присутствовал в режиме онлайн на знаменитой пресс-конференции Горбачева в Нью- Йорке. Мне очень нравились информационные матери­алы ТАСС, емкие и краткие, как мои сочинения в школе. Там-то я и вспомнил, что у меня «телеграфный стиль», как сказала учительница.

— А как Вы попали в Камбоджу?

— Заканчивался срок командировки предыдущего корреспондента, и меня отправили в Камбоджу. Летел с большой неохотой. К тому времени у меня пропал инте­рес к региону, так как я уже был искушен другими страна­ми, проработав несколько лет в ТАСС. Но когда я вышел из самолета в Пномпене, увидел пасущихся буйволов у трапа, потрескавшуюся взлетно-посадочную полосу от разрывов мин и артиллерийских снарядов, я влюбил­ся в Камбоджу. Это была любовь с первого взгляда, хотя складывалось очень непросто в бытовом и професси­ональном плане.

Это стало испытанием, многому при­шлось учиться. На меня была возложена обязанность заведующего корпунктом, а это значит наряду с журнали­стикой — хозяйство и бухгалтерия. Еще я помогал мест­ному информационному агентству и другим СМИ — организовывал пресс-туры, пресс-конференции. Это называлось «прорывом информационной блокады». Плюс гражданская война, разруха, постоянные перебои с электричеством, водой, страна находится в изоляции, нет многих привычных для нас продуктов. Тогда я впер­вые столкнулся с таможней, получая еженедельно грузы и оборудование для местных СМИ.

— Какое качество Вы в себе воспитали за время пре­бывания в Камбодже?

— Ответственность. Некогда было с Москвой свя­зываться, чтобы принять решение. Иногда и связи не было. И принимаешь решение сам. Вот что значит быть полевым игроком.

А когда ушел в направление по связям с обществен­ностью и начал читать учебники, вдруг понял, что в Камбодже я, оказывается, занимался пиаром: орга­низацией пресс-конференций, пресс-туров, продви­жением тезисов, подготовкой пресс-релизов и так далее.

— Как Вы адаптировались, вернувшись в 1990 году в другую страну?

— Мы вернулись, и, конечно, возвращение было не­сколько необычным. На моих глазах ТАСС развали­вался. Журналисты-профессионалы побежали кто куда. Это было страшно. Зарплату не платили, и я ушел в бизнес. Испытав взлеты и падения, вернулся к работе по связям с общественностью — понял, что как бизнесмен я не состоюсь. Мне стал интересен бизнес-пиар, не политтехнологи, не государственный пиар, а именно бизнес-пиар.

— А как Вы пришли в таможню?

— Случайно. В силу того что у меня был опыт работы с Андреем Юрьевичем в «Рособоронэкспорте», я по­звонил поздравить его с новым назначением в ФТС России. А он имел неосторожность спросить, чем я занимаюсь. Я тут же сказал: «Ничем». И хотя у меня тогда был другой проект, все же попросился к нему на службу. С тех пор я опять с Андреем Юрьевичем, чему безумно рад, потому что ценю и глубоко уважаю этого человека с большой буквы.

— Какие исторические личности у Вас вызывают симпатию?

— Ни один политический деятель из ныне живущих пока не может претендовать быть названным историче­ской личностью. Мы должны немного подождать, я как историк говорю. Из старых политиков Уинстон Чер­чилль вызывает уважение. Из тех, кто перевернул мир, это, конечно, братья Люмьер. Они создали совершенно новый вид искусства. Из полководцев мне импонирует Барклай-де-Толли — кстати, он одно время был тамо­женником. Из ученых мне нравится Никола Тесла.

— Ваше самое большое достижение?

— Семья. У меня замечательные дети: два мальчика и девочка. Не знаю, все ли у меня хорошо получается на работе, но дети выросли замечательные. Поэтому совершенно уверенно могу сказать, что я — счастли­вый отец, муж и сын.

Беседовала Малика Тансыкбаева